Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

мифологемы или, возможно, даже кенниги: щит, конь, змея, корабли на суше (действующие «как кони»). Большое значение имеет мотив предсказания судьбы и ее неизбежности для героя, эпической смерти. В сопредельных со сказанием об Олеге былинах и песнях «Эдды» и сюжет, и образный ряд дополняются еще более сказочными мотивами: в частности, связь образа змея не со смертью, а с рождением одного из фольклорных героев — Волха. С образом Хельги, убийцы Хундинга, Вещего Олега сближает мотив щита — символа, а также кеннига «змеи крови» — мечи, от которых погибают оба Хельги. Змеи сопровождают предчувствие (пророчество) смерти Хельги — сына Хьерварда, причем их образ также связан с конями, но уже «ведьмиными» — волками, и с удилами из змей.

Здесь мы выходим на косвенное, опосредованное мифологией доказательство наличия типа обоснования власти происхождением ее носителей от богов. Лишь у части славянских народов можно предполагать «божественное происхождение» некоторых культурных героев (Пржемысл и Либуше у чехов), образы которых претерпели трансформацию и дошли до читателя уже в совершенно иной трактовке (Trestik, 1966. Р. 16–19). «Атрибуты волхвования — конский череп и змея, принесшие смерть Олегу [а часть из них (змея) — способствовавшие рождению былинного Волха], связаны, судя по последним изысканиям, с культом Волоса-Велеса» (Петрухин, 19956). Возможно, в этом сюжете заключена очень отдаленная реминисценция языческого (предположительно балтского) представления о происхождении некоторых князей от этого бога.

Но это лишь догадка, и по контексту сказания Олег стоит у власти благодаря своим «способностям» — прежде всего «удаче», а она зависит от благоволения богов (недаром он все же князь-кудесник), либо от его собственных сакральных, мистических свойств. И они — либо есть, либо нет, ибо образуют особую как бы материальную субстанцию, пребывающую в теле (или душе?) героя. Это языческое представление присутствует не только у скандинавов, но у многих народов на этапах простых и сложных вождеств. Наличие «субстанции, способности к власти» и время ее действия, до полного исчерпания, определяли жрецы как для каганов Хазарин, так и для «императоров» (оба) западноафриканского Бенина, подтверждая амбивалентность харизмы. В Полинезии эта «способность» (впрочем, не только к власти) получила название «мана»; в Африке «сущность» власти, связанную с господством над людьми, называют «кер», «нам (наам)», «свем / тсав», «махано». При всем разнообразии названий она имела одну главную функцию — была санкцией власти (Куббель, 1988. С. 87–93).

В сущности, подобный тип «обоснования» власти находится на грани «меритократического» и «сакрального».

Близок этому, четвертому типу обоснования власти и пятый тип. В целом он связан с христианской идеологией, но имеет разные грани или варианты. Во-первых, как постулирует Иларион, принятие христианства — личная, апостолическая заслуга (Иларион, 1988), результат личных качеств и способностей одного из членов династии. Здесь работает обратная связь: раз он сознательно выбрал истинную веру, значит, он достоин власти. Другая санкция в том, что династия и возглавляемое ею государство находятся под защитой святых покровителей, чаще всего (но не только) — первокрестителей: у славян это Вацлав I (Чехия), Войцех (Польша и Чехия), Борис I (Болгария). На Руси, однако, первыми канонизации удостоились не первокрестители (Ольга и Владимир), а князья-мученики Борис и Глеб. Третья санкция — получение власти от Бога, что резко расширяло полномочия правителей, вплоть до права на жизнь подданных, которого у языческих русских князей не было (право на кровную месть и обязанность жертвоприношений не в счет). «И реша епископы Володимеру: се умножишася разбойницы, почто не казниша их. Он же рек им: боюся Божия греха. Они же реша ему: ты поставлен еси от Бога на казнь злым, а добрым на милование. Достоин ты казнити разбойника и с испытанием» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 47 об.). Интересно, что и в Чехии, которую ранняя русская государственность очень напоминает, именно духовенство «вдохновляло» князей на жесткие меры против преступников (1039 г.), чем резко увеличивало объем их власти над подданными. «Ибо у вас, князей, меч для того висит на боку, чтобы вы чаще омывали его в крови грешников» (Козьма Пражский, 1962). Но и «милость» князя была вполне осязаемой, а не только идеологически-демагогической («близость народу», «отец народа»). Вдохновленный Богом, князь реально заботился об «убогих», устраивая раздачу «питья и яденья», не забывая, впрочем, и старую языческую «дружинную» щедрость, отковав дружине «сребряны лжицы» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 47–47 об.). Эти эпизоды — реальный идеологический ход уже сложившегося раннего государства с гетерогенностью его социальной базы и стремлением показать новые черты правителя: носителя Божественной справедливости, правосудия, демонстративной беспристрастности.

Анализ институционализационных легенд, вариантов литературно-идеологического обоснования власти вообще и конкретных видов ее проявления на разных этапах становления древнерусской государственности в частности, позволяет сделать (точнее, подтвердить раннее сделанные[40]) выводы. Эти легенды большей частью записаны или созданы с разными целями (в зависимости от того, какую форму власти, с помощью каких механизмов установленную необходимо было обосновать) в период первой стабилизации ранней государственности.

Всего можно выделить пять основных типов (без учета вариантов) идеологического обоснования власти на Руси.

Стадиально наиболее ранними могут быть «первопоселенческие» и «меритократические» типы, причем первые преобладают в местных «славиниях» — вождествах (поляне, радимичи, вятичи), вторые — у русов. Впрочем, вторые записывались и обрабатывались уже после принятия христианства и преследовали, возможно, иные цели, чем изначально. Первые же превратились к тому времени в неясные топонимические или генеалогические легенды.

Тип «иностранного происхождения династии» мог сложиться на этапе объединения равных по силе вождеств и вполне адекватен реальной обстановке на Руси в середине — второй половине IX в., хотя и записан намного позднее.

Лишь ко времени становления и легитимации ранней государственности в конце X — середине XI в. могли сложиться четвертый и пятый типы — «крестьянские генеалогии» (впрочем, слабо представленные) и «христианское» обоснование власти.

Другое дело, что все типы оказались «спрессованными» в одном (возможно, двух — также и «Начальный свод» в Новгородской I летописи) произведении — «Повести временных лет», что делает выводы об этапности их создания не столь очевидными, как, например, для польской средневековой историографии. Сначала преобладала концепция изначальности, богоизбранности княжеской власти и конкретной династии (о чем пишет Галл Аноним). Затем ее сменяет «аристократическая концепция» (Винцент Кадлубек и автор «Хроники Великопольской») о выборности монархии. Сменяются и территориальные доминанты: у Кадлубека, например, возрастает роль Кракова, появляются легенды о Краке и Ванде. У Яна Длугоша иные задачи — подчеркнуть родство поляков и вошедших в состав их королевства русских, отсюда на первый план снова выдвигается «Полянская легенда». «Крестьянский» характер генеалогических легенд Пястов и Пржемысловцев является косвенным свидетельством в пользу чиновничье-бюрократических тенденций на этапах переходной и ранней государственности возглавляемых этими